МЕЧ и ТРОСТЬ

В.Черкасов-Георгиевский «ГУЛаговская живопись моего отца, его и мои друзья-художники»

Статьи / Литстраница
Послано Admin 09 Дек, 2009 г. - 23:03

Три дня назад мне стукнуло 63 года. Среди разных воспоминаний о будущем я подумал о том, что мой отец Георгий Акимович (по-церковному – Иоакимович) Черкасов (1910 – 1973) умер именно в этом возрасте. Унисонно ли сие для меня? Дело в том, что мать, вынашивающая ребеночка, придает ему, так сказать, тактическое обеспечение, самое непосредственное через прямую перегонку крови, питания и всего остального «подручного». Отец же генно «верстает» его как бы стратегически. И, похоже, «биологические часы» -- на длину жизни -- тоже запускаются дитяти папой.

Собираться мне на тот свет в ближайшее время тоскливо, и посему я поразмышлял, что отец мой 11 лет отсидел в ГУЛаге и 4 года провоевал на фронте. Такое ведь сильно сокращает жизнь, и отец отца, мой не сидевший и не воевавший дедушка прожил под 90, несмотря на то, что ежедневно пил чарку водки перед обедом…

Как бы и когда бы этот самый уход в потусторонний мир со мной не приключится, мне было важно думать и сравниваться со своим отцом – теперь моим сверстником. Как автор биографических книг о разных людях, я довольно профессионален в таких оценках, но вам их о нас с батькой, конечно, не скажу. Зато мне уместно теперь завершить отцов портрет «в интерьере» всего, что он делал.


Тюремное фото отца из его следственного дела на второй посадке 1936 года, находящегося в архиве ЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ-ФСБ под грифом «Хранить вечно». Внизу на снимке окончание ФИО «Черкасов Г.А.»


Я писал, как и за что отец трижды попадал в ГУЛаг [1], а вообще о нем можно почитать и в моей автобиографической повести "ЗИМНИЕ РАМЫ" [2]. Я рассказывал и о причине отцовой первой посадки -- антисовецко-антисталинском стихотворении 1932 года со строками:

На дурака иль старую, измызганную дуру
Средь торжества кремлевских дикарей
Они нам строят шкурную культуру
В угаре фантастических идей...

Тупая голова –– как стиснутая бомба,
Из семинарских стен средневековый пономарь,
Он как дракон в кремлевских катакомбах ––
Маньяк, фанатик и дикарь…

Так же отмечал я, что отец своих литераторских занятий до его кончины не бросил. Он написал и обширные мемуары по ГУЛагу «Воркута», где охватил свою вторую отсидку в конце 1930-х годов. Изрядную часть сего текста, «перелопатив» по фабуле вещи, я включил в мой роман «Чем не шутит черт» («КОЛДУНОЛОГИЯ») [3], а так же в мой рассказ «КОНВЕЙЕР "НА КИРПИЧИКИ"» [4].

Теперь, сфотографировав и кое-что из художнического, живописного наследия отца, отсканировав эти фото, я выкладываю их. Они – непосредственные иллюстрации отцовской «Воркуты», а первые две – прямо по его мемуарному тексту, «перелопаченного» мною в «Конвейер «на крипичики». Я процитирую из этого рассказа надлежащие куски-подписи к иллюстрациям.

Каков был самодеятельный все-таки художник мой отец, вы сами видите. Замечу, что он рисовал не с нуля, а кое-чему успел научиться в юности по студиям, на курсах у профессиональных художников, в чем-то смог у них «поставить» руку и глаз. Мой друг, «настоящий» художник Гена Михеев, глядя на эти и другие отцовы вещи, даже отмечал, что они «напоминают раннего Ван-Гога»…


Г.А.Черкасов «На старом кирпичном заводе». Написано в 1960-х годах; картон, масло, 70 х 50 см.


«КОНВЕЙЕР "НА КИРПИЧИКИ"»: «Осенью 1937 года в лагере на старом воркутинском руднике начались массовые аресты. В зоне и опять аресты? Да. Хватали и политических, и воров, и «бытовиков». Было это после того, как троцкисты сняли с себя голодовку, длившуюся сто дней, и их костяк, арестованный лагерной комендатурой, повели за несколько километров на кирпичный завод. Прочих троцкистов вместе с “особо опасными” арестантами, среди которых был Георгий, на деле какого значилось: “Склонен к побегу”, -- отправляли на реку Усу.

Кирпичный завод был временным сооружением. На берегу притока речки Воркутки, возле узкоколейки, под навесом стояли две печи, бочка с мешалкой, которую вместо лошадей крутили зэки, и открытый сарай для сушки кирпича. Там же за проволокой была тюрьма для лагерныx штрафников, человек на триста. Около нее теперь дополнительно разбили огромную брезентовую палатку, тоже сотни на три…

Отсюда путь был один -- на расстрелы в кирпичном заводе, «на кирпичики». Недобитых там ждала дорога по тундре на Обдорск, куда тоже никто не доходил живым, потому что по дороге смертников секли из пулеметов. Обдорском по-старому и, наверное, по безысходной грозности слова называли теперешний Салехард в устье Оби».


Г.А.Черкасов «В последний путь». Написано в 1960-х годах; холст, масло, 1 х 1,8 м.
(Слева на фото видна часть незагрунтованного холста, снятого с подрамника, справа вверху по небу – кусок отвалившейся по плохому хранению краски.)
На первом плане двое ссученных зэков, вступивших в «самоохрану», связывают руки катакомбному батюшке отцу Егору (подробнее о нем см. в рассказе). Зачем? Возможно, чтобы священник не стал осенять смертников крестным знамением, благословляя их Христово.

«КОНВЕЙЕР "НА КИРПИЧИКИ"»: «Февраль клонился к весне. Нары пустели ежедневно. Весна 1938 года приспевала, хотя март брел в метелях. В предпоследнюю, прикинул Георгий, команду взяли цвет кодлы с Пшеничным, Сенькой и их любовниками, а также палаточных троцкистов до единого. А в последней партии на расстрел, решил Георгий, идти уж ему со всеми пока уцелевшими...

Троцкисты не могли передвигаться от истощения морозом и голодом, и их посадили, положили в двое розвальней, запряженных клячами. Блатари зашагали следом. Изнуренных лошадей, тоже еле державшиxся на ногах, вели под уздцы.

Багрово сияли опухшие от пьянства рожи конвоиров. Разводящий шел впереди вразвалку с наганом в руке.

Как и всех задержавшихся в живых, эту партию без подготовки «на кирпичиках» свернули на Обдорск.

Конвой приотстал, и замаскированные в сугробах пулеметы ударили с флангов по людям... Не поднимавшихся с саней троцкистов перестреляли из наганов».

(Продолжение на следующих стр.)


Г.А.Черкасов после двух отсидок, фронта, перед третьей посадкой в 1949 году. Подпись под фото рукой отца, заканчивавшего войну подпоручиком Войска Польского: «Гор. Краков, 1945 год. Конец войны. Еду в Москву -- демобилизация 2-й очереди.»

Мой отец по разносторонности дарований был типичным человеком XIX века, ежели сей людской «вид» не идет еще от «Возрожденческих» энциклопедических гениев кроя Леонардо да Винчи. Он рисовал, неплохо рифмовал, пел под гитару и фортепиано, знал иностранные языки, и, быв по институтскому образованию лишь инженером, за счет глубокого самообразования с легкостью занимался философией, а так же писал исследования даже по теоретической физике. Но по-приятельски больше всех любил отец художников. Возможно, это было «географически» связано с тем, что рядом с улицами, на которых отец жил рядом с Бутырским рынком, Савеловским вокзалом, с другой стороны от них к стадиону «Динамо» лежала легендарная Верхняя Масловка художников. Вот что о ней сообщается на посвященном сему удивительному общежитию сайте «Масловка – городок художников» http://www.maslovka.org/modules.php?name=Content&pa=showpage&pid=9


Современный вид на "городок" с начала Петровско-Разумовской аллеи

«Дома для художников, построенные в 1930—1950 годах на Верхней Масловке и составляющие уникальный художественный городок, строились, как и «Дом на набережной», с одной целью, собрать вместе элиту (в данном случае художественную) и предоставить ей комфортные условия для жизни и творчества, по возможности оградив от бытовой неустроенности. Генеральный план застройки первоначально включал в себя комплекс зданий на обширной территории по соседству со стадионом Динамо, по форме напоминающий огромный «корабль искусств». Место это было пустырем, оставшимся от сгоревшей кинофабрики «Межрабпомфильм». (Во время съемок «Медвежьей свадьбы» начался пожар. Пока студия горела, директор Алейников велел все перенести в «Яръ» -- старый ресторан и гостиницу поблизости. Затем на месте пожара был построен Ледяной Дом для съемок фильма, а затем -- первый дом художников, сейчас дом 9). Пустырь обступал Петровский парк, где художники, не уезжая из Москвы, могли писать пейзажи. Рядом -- старые живописные дома Верхней Масловки…


Художник А.И.Морозов, "Масловка". 1937.

Все было в истории Масловки. Был и страшный 37-ой... Художник Евгений Кацман писал в дневнике: "6/VIII/ 1937г. Говорили вчера о событиях. Арестованы Сулимов, Кобацкий, Чубов, Файзулин, Хобышев. Писатели Кириллов, Герасимов. Застрелились Погребинский с женой. Все разводят руками, трясут головой. Что же происходит? Куда же девать арестованных? Когда же разъяснят народу, что происходит? Здесь комья слухов увеличиваются с колоссальной быстротой. Грабарь говорит, что трудно работать. Волнуется, у Машкова не голова, а знак вопроса. Налетело все это на нас, как ураган, и, действительно, ничего мы не знаем, и это всех дергает...".

Здесь работали ФАВОРСКИЙ В.А., ВАТАГИН В.А., ПИМЕНОВ Ю.И., КИБРИК Е.А., ГРАБАРЬ И.Э., ПЛАСТОВ А.А., ЧУЙКОВ С.А., РЕШЕТНИКОВ Ф.П., БОГОРОДСКИЙ Ф.С., РОМАДИН Н.М., НИССКИЙ Г.Г., ИОГАНСОН Б.В., ДЕЙНЕКА А.А., ПРОРОКОВ Б.И., ШМАРИНОВ Д.Л., ТАТЛИН В.Е., РАДИМОВ П.А. и еще многие-многие. И был среди них лучший друг и собутыльник моего отца Аркадий Васильевич Лобанов.


А.В.Лобанов в молодости

Сайт «Масловка» о нем пишет: «Лобанов Аркадий Васильевич (1901 -- 1983) общее образование получил в начальной школе и трех классах Соликамской гимназии, художественное — в Казанской художественной школе, где учился в течение трех лет. В 1925г. переехал в Москву и окончил в 1928г. Центральные художественные курсы АХР. Состоял в ОМАХР, АХР и РАПХ. Имеются работы в Гос. Третьяковской галерее».


А.В.Лобанов «Чувашский сказитель Н.Волков».1943 г. Холст, масло. 75,2 х 59,5

Я еще 9-летним мальчиком помню Аркадия Васильевича типичным живописцем и на вид: «макинтошное» пальтишко, кашне, беретка, очочки-кружкИ, голубейшие глаза над сизоватым носом. Тогда в 1955-м мой батька вернулся из ГУЛага «подчистую». И с кем ему было праздновать сие, как не с таким же старым ГУЛаговцем, как Лобанов? То они попивали с долгими разговорами у нас в коммунальной комнатухе на 3-й улице Бебеля, а то мы с отцом шагали в гости к Аркадию Васильевичу на Масловку.

Наверное, с тех пирушек в Лобановской мастерской я и полюбил такие посиделки в мастерских художников на всю жизнь. Они ни с чем не сравнимы. Острый запах красок, грунтовки, скипидаров, лака. Кучи и штабеля подрамников, картонок, холстов, муштабелей, рам, кистей. Пятна-всплески-выкройки ЖИВОПИСНЫХ кусков плоти Картин – самых разных, охряно-пурпурно-цыплячье-изумрудно-огурцово-бирюзовых, например. И все-все такое вплоть до уместнейших здесь «натюрмортов» закуски из оливково-бежевых кругов «Докторской» колбасы, зеленого лука, бело-кумачовой редиски, ало-парафиновых помидоров до слюдяно-хрустальной водочной «белой головки», рдяных капель портвейна на ребрах граненых стаканов…

Как странна и неумолима Провидением судьба человечья!

После смерти отца в 1974 у меня остались два Лобановских пейзажа маслом. Один: превосходно написанная с лужицами проселка, тоской дальне покосившейся старой избы, согнувшихся дерев унылая-унылая русская осень, -- на картоне сантиметров 40 на 30. Другой: прекрасная «упругостью» подмосковная весна, где талая вода быстрой-быстрой Истры моет, как бы сметая, еще заснеженные берега в ивах и елках, -- на холсте с метр на полметра. Картон был подписан раскидистой подписью Лобанова, а холст – нет. Щедрейший Лобанов отдал его отцу, едва ли не сняв эту вещь еще даже не вполне законченной с мольберта. И мне, занудному, было всегда «неприглядно» смотреть на сей пейзаж и думать, что вот «не докажешь» без подписи, что это Лобанов.

В конце 1970-х я подружился с художником Николаем Недбайло, он потомственный живописец еще от прадедов и дедов-богомазов, а отец (М.Недбайло -- акварелист, ВХУТЕМАСовец, «РОСТовец») и мать (Н.Кашина – график) оба с Масловки.


Художник Николай Недбайло у своего холста "Пиры Валтасара" по одноименной главе из романа "Сандро из Чегема" Фазиля Искандера -- 6 июня 1988 года; на картине видны Сталин и Берия.

И когда ему упомянул я однажды о Лобанове, Николай оживленно откликнулся:

-- Да Аркадий Васильевич и поныне жив, проживает на Масловке прямо под мастерской моих родителей, где теперь я работаю. Он совсем уж плох, с глазами паршиво, оканчивает свой век Христа ради. Все жены и дети его, беспомощного, давно бросили. Художники и отгородили старику закут.

Но мне, тогдашнему ухарю, понадобились еще месяцы (за какие я рисковал по кончине почти 80-летнего Лобанова никогда художника не увидеть снова), чтобы прийти уже к Коле на Масловку с пейзажем Лобанова для его подписи. Недбайло посоветовал взять гостинцем Аркадию Васильевичу портвейна и чеснока:

-- Любит острым закусывать.

То, что я увидел в жалком закутке Лобанова в длиннейших Масловских коридорах потрясло: пенальчик размером ровно на то, чтобы встал ободранный диван да был бы рядом проход к фанерной двери, где и стояла табуретка-столик под грязным от пыли и мусора подоконником с "никогда" не мытыми оконными стеклами. Лобанов лежал на диване, не раздеваясь, как, видимо, и спал ночью, дымя дешевой сигаретой без фильтра. Вину и чесноку обрадовался:

-- Мне этого теперь на неделю хватит.

Я напомнил ему о наших встречах в 1950-х. Он не припоминал. Я разнервничался:

-- Да как же вы и моего отца, Жоржика Черкасова, не помните! Он-то сидел три раза.

Лобанов навел на меня полузрячие глаза в прежней формы очочках-окулярах:

-- Три раза... Да я сам ЧЕТЫРЕ раза сидел!

Господи, помилуй, с какими пустяками я к нему прицепился… Коля принес коричневую краску умбру для подписи на картине, макнул в нее кисточку, подал Лобанову. Тот больше привычными пальцами, а не благодаря зрению, четко вывел справа внизу «Лобанов А.В. 1957», уточнил:

-- Это писано на Истринских дачах Академии художеств.

-- Кажется, что вещь не вполне закончена, -- робко сказал я.

-- А почему что-то и все-все ДОЛЖНО БЫТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО закончено? -- с философской грозой воскликнул художник.

Он немного выпил, снова закурил, глядя совсем помутневшими, когда-то небесного цвета глазами далеко-далеко. Рассказывал -- как в потоке сознания -- на мои расспросы:

-- Я хорошо помню тот розовый такой день, когда я принес жене свой первый гонорар. Я вывалил много пачек денег прямо на обеденный стол, и они даже посыпались на пол… Да-да, не деньги, а день, его свет был этаким розоватым… Вы знаете, мне так тяжело жить, так надоело. Но просыпаюсь утром, и будто бы кто-то опять колет иголкой: «Живи, живи!»

Как Мастер, видевший и ощущавший Мир ВЕЧНО НЕЗАКОНЧЕННЫМ, Лобанов не смел самовольно уйти из него.

Аркадий Васильевич умер через год после нашей встречи – сгорел заживо. Он, заснув, забыл потушить свою сигарету и уронил ее на постель. Сначала диван тлел, а потом вспыхнул и задушил Лобанова пламенем и дымом в этом и так давно ожидавшим его гробу с фанерной дверкой…


Г.А.Черкасов «Северное сияние» (в Воркутлаге). Написано в 1960-х годах; картон, масло, 50 х 35 см.


С Колей Недбайло, который когда-то был и СМОГистом, писал стихи (см. об этом В.Черкасов-Георгиевский «Товарищ моей юности великий поэт-СМОГист Леня Губанов (1946 – 1983)» [5]), мы много переговорили-перепили в его домашней (не Масловской) мастерской. Но была сия квартира-мастерская с такими же высоченными потолками и просторами коридоров еще царева дома на улице Чехова, какая тянется от Пушкинской площади до Садового Кольца и пересекает его на Долгоруковскую (в СССР -- Новослободскую) улицу. Я жил невдалеке, как раз почти напротив улицы Чехова, с другой стороны Кольца на Оружейном переулке, и закрывал от моего дома через Кольцо «Колин дом» громадный блочный двухглавый монстр, где внизу был большой магазин грампластинок. В этом блочном чудище, одном из первых кооперативных на Москве, я и недавно в 2004, когда редактировал книгу мемуаров вдовы певца А.Н.Вертинского – Лидии Владимировны, бывал у ее дочки актрисы Анастасии Вертинской за интервью для монолога в материнских воспоминаниях. Так вот, двухэтажный особнячок писателя Чехова, где он жил с осени 1886 года по весну 1890 года, стоит за «домом А.Вертинской» напротив «Колиного» тоже старинного, но многоэтажного здания. У Коли в «Чеховской» мастерской было, пожалуй, уютнее всех студий, где приходилось мне сиживать, заваливаться спать после застолий.

«Своеобразнее» же все-таки припадало мне в гостях у другого моего приятеля – лауреата Госпремии СССР, заслуженного архитектора со многими прочими регалиями Льва Ухоботова. Ему ныне уж 79 лет, но он бодр, я ему только что домой позвонил. Знаменит Лев тем, что в группе с коллегами построил в 1975–1977 годы, как пишут в энциклопедиях: «символ Алматы -- первый отечественный небоскреб – гостиницу «Казахстан». Это 25-этажное здание в сейсмически активном районе строили без обычных строительных лесов, используя вместо них гидравлические подъемники. Фасад гостиницы облицован мангышлакским ракушечником теплых тонов. В отделке здания широко использованы гранит, мрамор казахстанских месторождений, лепные гипсовые изделия, алюминий, декоративная штукатурка. Здание гостиницы до сих пор восхищает интересным архитектурно-композиционным решением и является одной из главных достопримечательностей города».

С Ухоботовым я познакомился, когда писал для журнала «Смена» очерк об алма-атинской архитектуре, где корифеем «до Левы» был царский зодчий инженер Зенков. Потом я Леву хорошо узнал как художника, бывал у него в мастерской на квартире. Два его удивительно-«домовых» пейзажа неразлучно висят и сейчас в моем кабинете. Талантливейший архитектор Ухоботов пишет пейзажи, на которых дома живут как люди. Да нет, там есть и человеки – маленькие фигурки лыжников, прохожих, как на «зимней» ухоботовской моей картине, но главное-то и здесь -- вроде обычные блочные «башни». Однако они высятся над кучками кустовых порослей Черемушек едва ли не соборами, космически втыкающимися в небо… Вторая его работа -- поначалу кажущийся безумно-перенасыщенным цветными бликами летний пейзаж с танково вставшими на деревенской улице избами. Здесь бьет по обочинам трава, несутся кроны деревьев, реет небо, но царят родовые несокрушимые избы, и они так весомы, что «глаз не отдыхает»…


Отец в последние годы жизни. «Постановочное» фото под щитом, на котором написано «нашего коммунизма строитель».


Очередной из моих гостеприимных изомастерских была студия на Сретенке Геннадия Михеева. Он рисует монастыри так, что однажды ошеломился американец, купивший у него вид Пафнутьево-Боровской обители. В мужской Пафнутьев монастырь до заточения в Пустозёрский острог был сослан протопоп Аввакум, а в Боровский Рождественский девичий монастырь -- его покровительницы и ученицы сёстры княгиня Урусова и боярыня Морозова, там они скончались и погребены. Когда сей американец снова приехал в Москву, то заставил Гену и меня везти его в Боровск, под каким у меня дача, дабы своими глазами убедиться в существовании тамошнего благолепия.

Не сиживал я в мастерских -- православных храмах лишь с самым последним моим приятелем-художником Николаем Николаевичем Зайцевым. Зато мы годами стояли с ним на богослужениях в подобных московских, подмосковных храмах-квартирах-домах Витальевской РПЦЗ, бывали на многих церковных агапах-трапезах, встречаемся и теперь дома. Он другого направления, чем все перечисленные художники, Зайцев – монументалист. Да какой фресочник, иконописец! Когда был Зайцев еще в МП, то его оттуда рекомендовали в США, расписывать вашингтонский храм во имя Николая Чудотворца Американской Православной Церкви, где он трудился два года, полюбив в окружающей местности РПЦЗ. Зайцев в Москве преподавал иконопись, и «сам» отец В.Жуков из Парижа просил его написать икону Царицы-Мученицы Александры Феодоровны для своего домового храма в Вильмуассон-сюр-Орж. У Николая Николаевича дочка замужем в Париже, и опять-таки – за художником, но баталистом.

Заканчиваю тем, с чего начал. А что ежели все-таки пробьют мои отцовы биочасы смертно без задержки?

Что ж, оставлю по себе не только книги, но и память, какую уж в будущем никак не выколупнешь, бумажно не сожжешь, – электронную на самом солидном уровне. Не ведомо, как может через столетия называться Россия. Московской ли еще более «сжавшейся» федерацией уж без Сибирских республик, Кавказа иль вдруг – Православной Империей с Самодержцем Царем? А несомненно, что на этой Русской земле продолжат говорить по-русски до скончания всего века Земли. И тогда, как и ныне, можно будет нажать кнопочку аль клавиши интернетно http://www.biografija.ru/ дабы выйти на сайт Биографическая энциклопедия Биография.ру [6]. И когда распахнется его главная страница, прочитать «шапку» (с дополнением на те года цифры новых "выдающихся бессмертных"):

«В нашей энциклопедии собрано более 140 000 биографий выдающихся личностей за всю многовековую историю России».

Затем в окошке поиска нужно набрать Черкасов Владимир Георгиевич [7]. И выщелкнется справочный текст на сие имя (позже – с добавкой о моих книгах с 2000 года: романе "Чем не шутит черт", жизнеописаниях генерала барона П.Н.Врангеля, адмирала А.В.Колчака, сборнике "Русский храм на чужбине", дилогии о белом разведчике В.Г.Орловском -- и о самых последних, а так же о Всероссийской премии Союза писателей России в 2003):

«(р. 1946) Род. в Москве. Окончил вечерний редакторский ф-т Московского полиграф. института (1974). Дебютировал в 1970-е гг. "рыбацкими рассказами" в газ. и журналах. Автор кн.: Путешествия. Рассказы о писателях России. М., "Современник", 1987; Москва: религиозные центры и общины. М., Профиздат, 1992 (под фамилией Черкасов-Георгиевский); На стрежне Угрюм-реки. Жизнь писателя Вячеслава Шишкова. Роман. М., "Терра", 1996 (под фамилией Черкасов-Георгиевский); Генерал Деникин. Ист.-биогр. исследование. Смоленск, "Русич", 1999 (под фамилией Черкасов-Георгиевский); Вожди белых армий. Смоленск, "Русич", 2000 (под фамилией Черкасов-Георгиевский). Выпустил также кн. криминальной прозы: Перекури, палач! Роман. М., "Вагриус", 1997; Секс-рабыни. Литературно-публицистическое исследование. М., "ACT", "Олимп", 1998; Палач в законе. Роман. М., "Вагриус", 1998; Плаха для палача. М., "Вагриус", 1998; Крутой опер. М., "Вагриус", 1998; Опер против маньяка. М., "Вагриус", 1999; Опер против "святых отцов". М., "Вагриус", 1999; Святые деньги. М., "Вагриус", 2000, 2001; Черный ящик. Роман. М., "Вагриус", 2000. Как признается сам Ч., "в роли "простого" Черкасова (...) я гоню текст ежедневно не менее чем 10 страниц. Но хватаю себя за руку Черкасовым-Георгиевским, когда начинаю охотиться за "голубым особенным светом"... Это "шизофрения", которой современный литпрофи вынужден страдать". — "Ех LibrisHr", 17. 09. 1998. Премия журнала "Смена" (1981)».

Ну, а о том, как придется помирать и снова рождаться, хорошо написал мой отец в те же, что и картины, 1960-е годы незадолго до своей смерти:

ВСЕ СНАЧАЛА!

Мы умрем, от жизни отречемся,
Обновим бессмертьем бренный лик.
Да, сюда мы больше не вернемся,
Космос бесконечен и велик.

Все умрем – от русского до мавра,
От месье до сэра и Жанетт.
Может быть, в Созвездии Центавра
Мы родимся снова у планет.

Мы уйдем, а жизнь начнется снова,
Нас поздравят с обновленьем чувств
В новом месте, с возвращеньем слова,
С начинаньем творческих искусств.

Навсегда расстанемся с местами,
С далью пройденных дорожных троп,
С коммунизмом в прозе и стихами,
На Земле оставим агитпроп.

Души наши кто-то нам разбудит,
Кто-то вылезет в варяги и в князья.
Там предатели лишь люди,
Где собаки верные друзья.

Все сначала!
В блеске героизма,
По аллеям славы к пройденным боям!
Все сначала!
Вновь, без коммунизма,
В светлый космос, к солнечным краям!

Все сначала – без «руки» и «слова»,
Вновь любовь без края и конца.
Поцелуй как первая основа,
С ним и холод обручального кольца.

В венах кровь забьется, засочится,
Колотушкой сердце разорвет…
Дайте снова на Земле родиться,
Если в космос время не возьмет!



Эта статья опубликована на сайте МЕЧ и ТРОСТЬ
  http://archive.apologetika.eu/

URL этой статьи:
  http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1603

Ссылки в этой статье
  [1] http://cherksoft.narod.ru/fds3.htm
  [2] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1359
  [3] http://cherksoft.narod.ru/mtc78.htm
  [4] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&sid=1004&file=article&pageid=1
  [5] http://archive.apologetika.eu/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=1559&mode=thread&order=0&thold=0
  [6] http://www.biografija.ru/
  [7] http://www.biografija.ru/show_bio.aspx?id=134369