МЕЧ и ТРОСТЬ
22 Ноя, 2017 г. - 15:53HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Апостасия
· МП в картинках
· Царский путь
· Белое Дело
· Дни нашей жизни
· Русская защита
· Литстраница

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год
· КОЛЕМАН: Тайны мирового правительства

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
В.Г.Черкасов-Георгиевский «МОЯ ВСТРЕЧА С А.И.СОЛЖЕНИЦЫНЫМ». Документальный рассказ «КОНВЕЙЕР “НА КИРПИЧИКИ“».
Послано: Admin 14 Ноя, 2007 г. - 14:55
Литстраница 

Владимир Черкасов-Георгиевский. КОНВЕЙЕР НА КИРПИЧИКИ. Документальный рассказ (Альманах «Азъ». Выпуск 2. М., «Обновление», 1991).

1
Осенью 1937 года в лагере на старом воркутинском руднике начались массовые аресты. В зоне ­и опять аресты? Да. Хватали и политических, и воров, и «бытовиков». Было это после того, как троцкисты сняли с себя голодовку, длившую­ся сто дней, и их костяк, арестованный лагерной комендатурой, повели за несколько километров на кирпичный завод. Прочих троцкистов вместе с “особо опасными” арестантами, среди которых был Георгий, на деле какого значилось: “Склонен к побегу”, -- отправляли на реку Усу.



Г.А.Черкасов «На старом кирпичном заводе». Написано в 1960-х годах; картон, масло, 70 х 50 см.


Кирпичный завод был временным сооружением. На берегу притока речки Воркутки, возле узкоколейки, под навесом стояли две печи, бочка с мешалкой, которую вместо лошадей крутили зэки, и открытый сарай для сушки кирпича. Там же за проволокой была тюрьма для лагерныx штрафников, человек на триста. Около нее теперь дополнительно разбили огромную брезентовую палатку, тоже сотни на три.

Партию двадцатисемилетнего Георгия, в прошлом -- инженера, доставили к такой же палатке под тремя вышка­ми близ Усы. В палатке было пока сотни полторы. По обе ее стороны тянулись двухэтажные нары. В проходе стояли железные бочки, приспособленные под печи, с трубами через потолок. Жарко топившиеся углем, печи нагревались докрасна. Вокруг сбились уголовники, исхудалые троцкисты, зэки многих наций: и узбеки, и армяне, и татары, и евреи, вплоть до коми, которых воры окрестили «комиками».

При входе Георгий, одетый в пальто с котиковым воротником и меховую шапку, сразу понял, что с его домашней одеждой в таком окружении рано или поздно придется расстаться. Но у одной из печек он увидел знакомую фигуру. Пшеничный! Тридцатилетний уркаган, «законник» восседал на разостланном тряпье поверх некоего пьедестала по-турецки в окружении ворья разных рангов и возрастов. Пшеничный что-то весело рассказывал на виртуозной «фене». Слушатели восхищенно внимали своему пахану.

Георгий познакомился с ним на кирпичном заводе, где Пшенич­ный сидел в тюрьме как отказник от работы. Тогда с начальником завода Пятилетовым Георгий зашел в камеру Пшеничного. Пяти­летов, бывший пограничник, «оттягивающий» свою «пятерку», пытался уговорить Пшеничного работать. Пока Пятилетов вел свою речь, Пшеничный вдруг ударил его ладонью сверху вниз так, что фуражка осела начальнику на глаза.

Пятилетов от страха выбежал во двор. Георгий, одобряя этот удар, потому что презирал Пятилетова за фальшивость, неторопливо вышел следом. Пряча глаза, Пятилетов заговорил:

-- К таким людям нужен особый подход. В общем они ребята «социально близкие». Прошу вас как завхоза вести с ним дальней­шие переговоры.

На другой день Георrий назло Пятилетову сказал нарядчику, чтобы Пшеничному ежедневно выдавали «усиленные» девятьсот граммов хлеба вместо штрафных трехсот и полноценный обед. Спустя месяц, узнав об этом, Пятилетов выгнал Георгия с выгодней­шего завхозовского поста.

Теперь Георгий прямо подошел к столу-трону и приветствовал Пшеничного бодрым голосом. Тот подозрительно прищурился, потом глянул с дружелюбием и предложил Георгию отдохнуть на нижних нарах. Свита оценила высочайший знак внимания. Отныне к Георгию надлежало относиться не как к бесправному «черту», а как к выдающемуся фрайеру. И на том спасибо, сообразил Георгий, хотя: «закон есть закон», -- обобрать его по-прежнемy каждый из них имеет право, несмотря на приятельство с паханом. Была в этом зависимость не от обстоятельства, а от воровской потребности.

Георгий сразу прилег, чтобы утвердить свое положение. Он не­много расслабился и подумал:

«-- Плавают хищные рыбы рядом с мел­кой рыбешкой. Не глотают ее, пока не появится аппетит».

Он перевел глаза на верхние нары над печкой и встретил косой взгляд. Наблюдал за ним заместитель Пшеничного Сенька.

«-- Этот нена­видит даже воров», -- невольно напрягаясь, сказал себе Георгий.

Сенька чинно оправлял жилетку, опирался руками на колени, сложенные калачиком на ковре из тряпья. Рядом с ним лежал его молодой наложник. У Пшеничного «жен» было двое -- в шапочках набекрень, брюки с напуском на сапожки подпоясаны красными кушаками.

Рассматривая воровской куток, Георгий думал о наследственно­сти идей. Предшественники этих воров скитались по царским тюрь­мам и каторгам, достойно уходили от труда. И эти уходили. Cаморубы щеголяли ладонями без пальцев, у других руки беспомощно болта­лись из-за перерезанных жил. Они твердо верили в то, что воруют все, живущие на Земле. А если нет, то на халяву получают зар­плату, а это все равно воровство. Лучше быть чистым вором, про­возглашали они, чем маскироваться под честного гражданина.

Георгий вспоминал яростный монолог одного из их теоретиков:

-- Труд только для умственно отсталых. Труд унижает человека! На самом деле и Маркс в своих книгах писал, что труд человека превращает в обезьяну. Ведь Советская власть -- сплошной агитпроп! Для дураков -- необходимый, чтобы работали на других, заправляющих государством. Эти никогда не трудились даже для себя. Возьмем их биографии в царское время. Лишь «боролись» ­ -- грабили профессиональные революционеры-экспроприаторы! Только мы есть честные воры, без всякого понта. Они нас считают «социаль­но близкими», потому что родня нам по духу. А вот вас, контриков, будут уничтожать как врагов!

К ночи Георгий пошел на фрайерскую половину. Остановился у группы верующих людей: катакомбников, староверов, евангелистов, -- «крестиков», по выражению блатных. И их, давно отбывших свои десять лет тюрем и лагерей, привели сюда. Многие стриженые под горшок, тихие «крестики» невозмутимо молились, расположившись вплотную к ворам. Держались к ним близко, может быть, оттого, что по своим причинам так же всегда отказывались работать? Они не брали советских паспортов и считали грехом труды на эту сатанинскую власть, что на воле, что в лагерях.

Нацмены лежали на нарах строго по землячествам. Основной же массой в палатке были «болтуны» и троцкисты. Ударная группа троцкистов падала на расстрелах у кирпичного завода. А их случай­ные товарищи слонялись пока у здешнего огня. Ожидавшие своей очереди в палатке «контрики» или «болтуны», как их еще называли, оказавшихся тут за “антисоветские” разговоры, некоторые уж год промаявшись в лагерях, все не раздевались. В пальто, подвязанных веревками, с обмотанными вокруг шеи грязными полотенцами, они обычно торчали у стен с чемоданчиками, узелками наготове как на вокзале. Им болезненно грезилось -- вот вызовут и скажут: «Товарищ, произошла ошибка. Вы свободны!» Даже здесь, топчась у раскаленных печек, мечтатели выделялись одержимыми взглядами.­

Георгий устроился на нарах рядом с горбоносым, яро выкаты­вающим васильковые глаза человеком -- Розгиным, типичным «болтуном».

В палатку вваливались новые и новые партии арестантов, с низовий Печоры, Ухты. На сотни километров по тундре раскинулись лагеря, «командировки», лагпункты. С них требовалось в эту пере­валочную триста душ. Отсюда путь был один -- на расстрелы в кирпичном заводе, «на кирпичики». Недобитых там ждала дорога по тундре на Обдорск, куда тоже никто не доходил живым, потому что по дороге смертников секли из пулеметов. Обдорском по-старому и, наверное, по безысходной грозности слова называли теперешний Салехард в устье Оби.

2
Два дня, пока палатка набирала комплект, не кормили. Но голода не чувствовалось, была немощь, безразличие ко всему происходя­щему. На третий день, когда повалил снег и заметалась пурга, к палатке привезли еду. У вышки рядом с воротами поставили корзины с трехсотграммовыми кусками хлеба, бидоны с заледеневшей баландой. Позади них высились зэки-раздатчики из комендатуры, дальше -- конвой.

Красномордый ззк-комендант Бухарцев рявкнул:
-- Выходи!

Первыми дружно, плотной толпой вывалились воры.

От вскинувшего винтовки конвоя прогремело:
-- Стой!
­
Те замерли, немного рассеялись.

-- Подходиl – им одобрительнее скомандовали.

Однако орава бросилась к корзинам, которые тут же исчезли под грудой тел.

Конвой ударил залпом в воздух.

Толпа отпрянула. Передние заталкивали за пазуху по три-четыре пайки. Двое задавленных остались на снегу.

Начальник конвоя крикнул:
-- Стой, сволочь! Стрелять буду! Подходи по одному.

Снова была суматоха. Начальник конвоя, наконец, построил в очередь по четверо. Через двадцать минут корзины опустели. Баланду и не раз­давали -- о мисках не позаботились.

С хлебом вернулись в основном воры. Георгий до следующего утра настраивался на рывок к корзинам.

На новой раздаче он врезался еще не изможденным телом в передние ряды. Лежа на борту корзины, набил хлеба под рубашку.

На нарах, вытирая кровь с разбитого лица, Георгий поделил добычу со своим отрешенным соседом Розгиным.

Еще неделю сыты были лишь наглые и ловкие, пока смертников не разбили по десяткам с десятниками. Стали выходить своими группами, но и в них затесывались смекалистые воры: переодеваясь, подходя к раздаче, где появились миски, по нескольку раз.

Гробовой конвейер «на кирnичики» тоже начал налаживаться. Пошел пулеметный транзит и, минуя расстрельный завод, на Обдорск. Люди в палатке близ Усы убывали и прибывали.

Пшеничный и другая воровская знать до хлебной охоты не опускалась, их обслуживали пока не принятыe в «закон» «сявки». На границе с фрайерами, неподалеку от Георгия, стараясь быть неприметными, ютились «ссученные» воры, изменившие «закону» в лагере. Многие харкали чахоточной кровью, но самое страшное ждало их на неминучей «правилке» -- воровском суде.

Начали «права качать», когда «следователи» изучили «cyк». Наиболее впечатляюща была процедура над двадцатилетним великаном по кличке Малолетка. Он обвинялся в том, что будучи раздат­чиком в лагерной столовой, не давал ворам лишнего; по-людски говоря, работал честно.

После окончательного обсуждения на «толковище» Малолетку сбили на землю. Толпа блатарей так истоптала его ногами, что он пластом пролежал неделю на нарах.

Георгий заметил -- после «суда» Малолетку больше не травили, не трогали. Очевидно, наказывали лишь единожды, без последствий. Георгий подумал: в государственном-то Особом совещании за один и тот же поступок могут мытарить столько, сколько нужно для человеческой гибели.

Осматриваться приходилось и потому, что ворам не приглянулся его сосед Розгин. Наверное, из-за высверка глаз и резких черт лица того среди воров прошел слух, что он бывший прокурор. Его задевали, но он держался с независимостью. Бессонной ночью Розгин, коченевший от холода, шептал Георгию на ухо:

-- Да откуда взяли, что я прокурор? Я рядовой инженер. Знаете, мы здесь настолько беззащитны, что если кого-то воры начнут насиловать, остальные промолчат. Нас же перебьют или передушат поодиночке...

Георгий рассеянно думал о спаянности уголовников. Пурга била палатку. Снежный ветер врывался в дыры брезента.

Дрожа от холода, Розгин слез с нар и протиснулся сквозь тесное кольцо греющихся людей к печке. Метрах в полутора от ее раскаленных боков стояли воры, хозяйски протягивая к огню руки. Розгин, с вольностью не по его лагерному чину, зашевелил, как они, на весу окоченевшими кистями.

Блатные вперились взглядами в него. А он оказался спиной как раз перед нарами Сеньки. Тот приподнялся, повернулся задом к печке. Как бы поправляя подстилку, взглянул на затылок Розгина и резко ударил в него ногой. Розгин упал ладонями на покраснев­шую от огня печь!

Он вскрикнул и отпрянул назад. Другой вор его толкнул, Розгин упал на печь грудью! Оторвался... Снова под ударом упал в пекло... Блатари методично толкали его. Он метался в их кольце как приговоренный к смерти. Одежда дымилась, руки вздувались пузырями.

Вокруг хохотали:
-- Прокурор присягу принимает!

Розгин собрал последние силы и кинулся на палачей с таким нечеловечским криком, что они дрогнули, кольцо разомкнулось. Розгин вскочил на нары, упал на доски и забормотал что-то, всхлипывая.

-- Зачем вы отсюда вылезли? -- спросил Георгий, когда тот успокоился.

-- Чтобы от холода не околеть, -- жалобно прохрипел Розгин.

Троцкисты молча сгрудились вдали от печек. Кавказцы безмолв­но, хотя и укоризненно, качали головами. Один из «бытовиков», поворачивая бока к огню, задумчиво произнес:

-- А какая морда у него была… Прыгал как горящая жаба.

Соседи по нарам отодвинулись от Розгина подальше. Лишь Георгий не ушел, он менял Розгину влажные тряпки и приносил свежий снег на раны. Но это облегчало Розгина на минуты. Измучившись, к вечеру он судорожно заснул.

Ночью Георгий сквозь дрему услышал, как к их изножью подошли и остановились. По Георгию шваркнули чьи-то руки:

-- Ты, вставай. Хиляй отсюда.

Георгий увидел Пшеничного с огромной, брускового железа шуровкой в руках во главе группы воров. Эту шуровку для печек -- килограммов на десять -- называли «шутильник». Георгий поднялся и отошел в сторону. Он решил, что Розгина вдобавок грабят на одеяло, пальто, чемодан.

-- Вставай, сука прокурорская! -- крикнул Пшеничный.

Розгин в припадке забился под одеялом.

Тогда Пшеничный, размахнувшись «шутильником», закричал:
-- Проверим!

С размаху ударил Розгина по ногам, еще и еще раз!

Розгин от боли уже не мог кричать, лишь дергался, извиваясь. Воры стащили его на пол, окружили толпой, подняли на руки. Высоко подбросили вверх и разошлись в стороны, дав телу упасть плашмя. Потом подняли снова, и опять взметнули вверх!
­
Полутруп выволокли из палатки, бросили в снег.

Чемодан Розгина разбили. Растащили пожитки. Обнаружили его письма, стали читать их вслух. Розгину писала жена из Москвы о необходимо­сти сохранять ему свое здоровье. Один из слушателей сказал:

-- Напишите ей, что сейчас он принимает холодные ванны.

Блатные рассмеялись.

 

Связные ссылки
· Ещё о Литстраница
· Новости Admin




<< 1 2 3 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют..