МЕЧ и ТРОСТЬ
28 Мая, 2024 г. - 22:14HOME::REVIEWS::NEWS::LINKS::TOP  

РУБРИКИ
· Богословие
· История РПЦЗ
· РПЦЗ(В)
· РосПЦ
· Апостасия
· МП в картинках
· Царский путь
· Белое Дело
· Дни нашей жизни
· Русская защита
· Литстраница

~Меню~
· Главная страница
· Администратор
· Выход
· Библиотека
· Состав РПЦЗ(В)
· Обзоры
· Новости

МЕЧ и ТРОСТЬ 2002-2005:
· АРХИВ СТАРОГО МИТ 2002-2005 годов
· ГАЛЕРЕЯ
· RSS

~Апологетика~

~Словари~
· ИСТОРИЯ Отечества
· СЛОВАРЬ биографий
· БИБЛЕЙСКИЙ словарь
· РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

~Библиотечка~
· КЛЮЧЕВСКИЙ: Русская история
· КАРАМЗИН: История Гос. Рос-го
· КОСТОМАРОВ: Св.Владимир - Романовы
· ПЛАТОНОВ: Русская история
· ТАТИЩЕВ: История Российская
· Митр.МАКАРИЙ: История Рус. Церкви
· СОЛОВЬЕВ: История России
· ВЕРНАДСКИЙ: Древняя Русь
· Журнал ДВУГЛАВЫЙ ОРЕЛЪ 1921 год
· КОЛЕМАН: Тайны мирового правительства

~Сервисы~
· Поиск по сайту
· Статистика
· Навигация

  
В.Черкасов-Георгиевский “ЗИМНИЕ РАМЫ”: Повесть о сталинском детстве. ОТ АВТОРА. Пролог “ПОСЛЕ ВОЙНЫ”. Часть I “ПОРТУПЕЯ”, главы 1-2.
Послано: Admin 31 Мар, 2008 г. - 14:44
Литстраница 
ОТ АВТОРА

Эту повесть я написал в конце 1970-х годов. В то время у меня было опубликовано в периодике лишь несколько небольших рассказов, и я взялся за сию более крупную вещь для “разгона” руки прозаика. А так же – за “детскую” тему потому, что ничего в своей, тогда 30-летней, жизни не знал я глубже, обобщеннее, что ли. Ничто тогда пока яснее не отложилось в душе, чем горьковатое мое детство ЧСИРа (Члена Семьи “Изменника Родины”, как называли чекисты такие семьи и их глав -- “изменников-антисоветчиков”, осужденных по 58-й “фашистской” статье) в разрезе советской, сталинской эпохи.

Однако сие не мемуары, а литература. По принципам художественного произведения в вещи выстроен сюжет, хотя и “пунктирный”, в чем-то изменены характеры прототипов, развитые в образы главных героев. Несколько изменена история нашего рода, здесь – Пулиных. Например, в отличие от К.Пулина, мой отец, сначала офицер Советской армии, потом – Войска Польского, после 2-й мировой войны был заключен в ГУЛаг уже в третий раз как “повторник” на 1949-55 годы. То есть -- как фронтовик, сидевший и раньше, “нюхнувший” военной вооруженной заграничной свободы, какого сталинцам надо было снова запрятать за колючку, чтобы “не разлагал” необстрелянных совецких людей. Так поступили со многими бывшими ГУЛаговцами офицерами-фронтовиками. В повести отец главного героя Севы Кирилл Пулин -- ГУЛаговский политзэк первой “ходки” и не такой ярый враг коммунистов, каким был младший брат императорского, белого офицера мой отец, в его молодости не прекращавший “контрреволюционной деятельности”, за что репрессировался в 1932-34 и в 1936-39 годах.

Выкладываю в интернет РУКОПИСЬ “Зимних рам”, т.к. за минувшие десятилетия мне так и не удалось ее опубликовать, хотя на сегодня изданы уже девятнадцать моих книг, с переизданиями – тридцать томов, тиражом около четырехсот тысяч экземпляров. Эту вещь в 1970-х я давал читать нескольким крупным советским писателям диссидентского, так сказать, направления. Им всем она понравилась, но мастера не рискнули рекомендовать мою повесть для печати в журналы, как тогда было принято перед книжным изданием. Например, один прозаик, авторитетный в таком модном журнале, как “Юность”, одобрил “Зимние рамы” и вернул вещь мне как “не проханже” по ее остроте. Сам же довольно скоро написал и опубликовал свою повесть в таком же ключе, идейной проблематике, как моя...

После Перестройки журналы “заворачивали” эту повесть уже как “недостаточно острую”. Верно заметил редактор, уж не помню, то ли в “Дружбе народов”, то ли в “Знамени”, что повесть моя “попала меж времен”. Она была “преждевременной” в Совке и не ахти как антисоветской в Эрэфии, когда журналы, издательства выдавали на гора завалы “самиздатской”, “тамиздатской” литературы. Ну, затем мои молодые друзья-писатели “Зимние рамы” брали для печати то в один, то в другой сборник прозы разных авторов. Для этого, дабы “вогнать в размер братской могилы”, как называли такие издания, приходилось сокращать вещь в любых “диоганалях”, а сборники “лопались”-”крошились” по всяким причинам в те хаотические 1990-е годы... Мне “проталкивать” повесть надоело, так как уже “косяком” пошли в издательствах мои другие книжки, и я отложил ее рукопись в долгий ящик.

Теперь пришлось ящик выдвинуть, потому что “Зимние рамы” -- первая часть моей во многом автобиографической трилогии, из которой пока опубликована ее вторая часть – роман “Чем не шутит чёрт” (М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 2000). Последнее время я работаю над завершающей книгой трилогии под названием “Меч и Трость”, которая будет, наверное, носить подзаголовок “Подпольно-церковный роман”. Надо же теперь и самое-то начало трилогии “пустить в люди”. Я поредактировал нынче рукопись, “отлежавшуюся” уж до самого сухого остатка, незначительно кое-что поправил в некоторых акцентах повести.

Сия трилогия: “Зимние рамы”, “Чем не шутит чёрт”, “Меч и Трость”, -- пишется не только по моему типичному желанию прозаика: “запечатлеться” своим родословцем. Духовная насущность эпопеи заповедана и наследием моего отца, который написал после его окончательного освобождения из ГУЛага в 1955 году о нём воспоминания “Воркута”, где отразил свою вторую “ходку” в УХТПЕЧЛАГе в 1936-39 годах, когда был и под расстрелом в палатке-бараке смертников на реке Уса. См. об этом подробнее В.Г.Черкасов-Георгиевский «МОЯ ВСТРЕЧА С А.И.СОЛЖЕНИЦЫНЫМ». Документальный рассказ «КОНВЕЙЕР “НА КИРПИЧИКИ“».

Большая часть отцовских мемуаров в художественно обработанном виде вошла в этот рассказ и в часть романа “Чем не шутит чёрт” (где время действия изменено с конца 1930-х годов на середину 1940-х). А в “Зимних рамах” отдана эпистолярная, документальная дань моей бабушке, какая растила в свое время отца, а потом и меня -- по многой занятости моей мамы учительницей в школе и отца в тюрьмах да лагерях. В “Меч и Трость”, какой окажется, даст Бог, не только популярным интернет-порталом, а и хорошим романом, должны войти оставшиеся фрагменты отцовых ГУЛаговских воспоминаний.

Мы, Черкасовы, с Запорожской кровавой Сечи, с боевого и Тихого Дона, с Тульщины, где исконно лучшее в мире оружие, никогда не должны забывать то, что всегда достойно вело наш род, устоявший во многих битвах и бедах: “Пребудь таким, каков ты есть, или не будь совсем!” Этот лозунг не случайно перекликается с девизом казаков: "Мы были! Мы есть! Мы будем!"

Россия, Москва, март 2008 года, Великий пост


Семья Черкасовых (в повести – Пулиных), сфотографированная 8 февраля 1916 года. Слева направо по “Зимним рамам”: Севин дядя Петр мальчиком; бабушка Софья Афанасьевна; дядя Саня на побывке с фронта; тетя Тоня, не фигурирующая в повести, бывшая сестрой милосердия; дедушка Сергей Филлипович, он обнимает отца Севы мальчиком – Кирилла Пулина

+ + +
Пролог “ПОСЛЕ ВОЙНЫ”

Дом Севы Пулина в начале 1950-х годов был московским старожилом -- бревенчатый, двухэтажный, двускатная крыша. Он стоял у Бутырского рынка в круговерти дворов и улочек между Савеловским вокзалом и стадионом "Динамо". Люди, людики, как сказал бы Сева, жившие здесь вокруг фабрик, заводов, складов, невольно поддавались артельному и стушеванному нраву вокзала, рынка и стадиона.

Стушеванному хотя бы потому, что на вокзал Савеловский искони с недалекого Верхневолжья в плацкартных, общих вагонах, с фибровыми чемоданами, мешками, сундуками прибывали мастеровые, хлебопашцы за особыми покупками, за гостинцами, за тем, чтобы осмотреться и, может быть, осесть в оживленной и работящей столице.

Рынок -- отборными плодами, продуктами, пушистыми вениками, лубяными мочалами, лубочными игрушками явствовал горожанам полевой, лесной прародиной.

Сень огромнейшего тогда стадиона СССР -- "Динамо" витала над деревянными ущельями улиц. Когда на дне поднебесно ревущих “динамовских” трибун футболист в длинных трусах вбивал мяч в тугую сетку белоствольных ворот, рокочущее эхо его подвига реяло над шумом станков, звоном трамваев, детской разноголосицей во дворах. Мужчины, старые и молодые, на лавочках у палисадников, в путешествиях вдоль булыжных мостовых, на перекурах в заводских затишьях, в шалманах за кружкой пива уважительно вслушивались в громокипящий звук.

Они привычно носили гимнастерки, тельняшки с недавней войны, а свои боевые медали давали поиграть ребятишкам. Если бы кто-то настоятельно поведал им, что проживают они на камнях бывшей дозорной Бутырской заставы, в бывшей Бутырской cолдатской слободе, они не придали бы значения этим историческим фактам. Но по такой многовековой насущности некоторое время назад они как их деды, прадеды взялись за оружие для защиты Родины. На это безысходно призвали из черной радиотарелки на стенах комнат с обоями в цветочек коммунальных квартир.

С такой же подневольной заботностью, как когда-то на фронт, они спешили утрами к фабричным проходным, думая только о сегодняшнем и будущем дне. Зимой затемно, летом на рассвете они шагали по трем улицам, 1-ой, 2-ой, 3-ей, имени немецкого революционера Бебеля, по Полтавской, названной в честь победы Петра Великого над шведами под Полтавой, по Писцовой, где через нее лицом к лицу стояли две краснокирпичные школы, мужская и женская, словно собравшиеся неумолимо выучить навыку древних “писщиков” и писцов.

Эти люди никогда не старались думать, что за Савеловским вокзалом по дороге к центру, к Кремлю стоит Бутырская тюрьма, бессонно пропитанная нескончаемыми лавинами арестантов. О ней старались не вспоминать, хотя Бутырка, а не рынок, вокзал, стадион, зияла главной приметой этой части города. Так и о московских Таганке, Лубянской Внутрянке, Матросской Тишине, Лефортове, ленинградских Крестах, владимирском Централе, о всех раздольных тюрьмах этого времени никто до поры ни за что не думал, чтобы терпеливо жить на Русской земле, как бы ее новые начальники не называли.

+ + +
Часть I. ПОРТУПЕЯ

ГЛАВА 1
Сева проснулся рядом со спящей мамой и увидел на этажерке стопки тетрадей. Значит, мама, учительница-математичка, проверяла их допоздна, и будет спать целое утро, потому что ей на работу не к первым урокам. А у него сегодня счастье из-за ремонта в постылом детском саду – весь день дома.

Сева позвал бабушку, живущую за гардеробом. Она откликнулась:
-- Беги ко мне, Севочка.

Сева перескочил через маму, приземлился на солнечные пятна по дощатому крашеному полу, лучево пробившихся сквозь морозные узоры окна их первого этажа дома. Обогнув гардероб, ширму, прыгнул на бабушкину кровать. Бабушка достала из-под стола рядом молочно-белый фаянсовый ночной горшок, понесла погреть его сидение. Раскрыла чугунную дверцу уже разгоревшейся печки-голландки, побеленным кирпичным уступом уходящей в потолок.

В oтсветах пламени бабушкины глаза заблестели, на морщины щек легли тени, и оттого, что пятнышко родинки у заострившегося носа четко ожило, что седые волосы превратились в желтые, бабушка показалась Севе молодой как его мама. Красоту подвели только кончики губ книзу.

В бабушкиной половине со вторым окном их комнаты обитали редкие, ни у кого не виданные Севой вещи. То есть всякие всячины Севе встречались в гостях, как, например, фотоаппарат и заводной паровоз у Димки, сына дядя Петра. Но все это было недавно сделанное, что, наверное, можно смастерить снова и даже в более знатном виде. Бабушкины вещи не могли иметь повторения, потому что родились в старую старину, при царях, без которых не бывает настоящих сказок. Они получились прямо из рук людей, без помощи машин, и оттого заключали в себе секреты духа тех хитроумных людей с бородами.

Таким был буфет с вырезанными на дверках листиками и виноградинками, он красно светился не краской, а самим деревом, уже продырявленным по углам маленькими жучками. Такой была медная чернильница и даже простая вещь – щипцы для орехов. Как ножницы без колец, их железные палочки фигурно соединялись между собой в несколько кружков для различных по величине ореховых скорлупок -- грецких, наших лесных, земляных китайских, миндаля. Серебряные по цвету щипцы давно потемнели, затейливая вязь на ручках стерлась. Только представить себе, сколько они работали в праздники для детей, для ба6ушек бабушки, закопанных в землю или улетевших на небо...

Сева, четырехлетний кареглазый худенький мальчик со стрижкой с чубчиком, посидел на теплом ободе горшка , поставив босые ноги на половик, сшитый бабушкой из одеял верблюда. Потом сбегал к себе на половину и принес ковбойку, байковые штаны, лифчик с резинками для чулок, коричневые чулки в полоску. Оба знали, что в детском саду Сева одевается сам, но бабушка долго натягивала и застегивала ему одежду неповоротливыми руками.

(Продолжение на следующих стр.)

 

Связные ссылки
· Ещё о Литстраница
· Новости Admin


Самая читаемая статья из раздела Литстраница:
Вернисаж-3 М.Дозорцева и стихи С.Бехтеева, В.Голышева


<< 1 2 3 >>
На фотозаставке сайта вверху последняя резиденция митрополита Виталия (1910 – 2006) Спасо-Преображенский скит — мужской скит и духовно-административный центр РПЦЗ, расположенный в трёх милях от деревни Мансонвилль, провинция Квебек, Канада, близ границы с США.

Название сайта «Меч и Трость» благословлено последним первоиерархом РПЦЗ митрополитом Виталием>>> см. через эту ссылку.

ПОЧТА РЕДАКЦИИ от июля 2017 года: me4itrost@gmail.com Старые адреса взломаны, не действуют..